Но это было не самое страшное.
Грудная пластина Аватара, которая защищает внутренние органы, вмялась внутрь. Не просто вмялась — вошла в тело, продавив синтетические рёбра, смяв то, что было под ними. Я видел, как при каждом вдохе что-то неправильно двигалось под разорванной кожей. Что-то, чему не следовало двигаться.
Лицо было залито кровью. Синтетической, но выглядела она как настоящая. Красно-бурая, густая, уже подсыхающая коркой на скулах и подбородке.
Он дышал. Хрипло, с присвистом, с бульканьем на выдохе. И при каждом вдохе его тело содрогалось от боли.
— Сука… — прохрипел он. — Больно… как же больно…
Голос был слабым, надломленным. Голос человека, который держится на последних остатках воли.
Пулемётчик склонился над ним. Положил ладонь на плечо, осторожно, стараясь не задеть раны.
— Терпи, Миха. Сейчас найдём дозу. Главное, что мы ушли.
Миха. Теперь у крысы есть имя.
— Больно… — Миха повторил это слово, как молитву, как заклинание. — Бизон, мне… мне больно…
— Знаю, командир. Знаю. Потерпи ещё немного.
Бизон. Ещё одно имя. Запомним.
Пулемётчик Бизон выпрямился и заметался по складу. Заглядывал в ящики, сдвигал крышки, матерился сквозь зубы. Он двигался быстро, насколько позволяла раненая нога, и в каждом движении читалась паника. Не за себя. За командира.
— Где аптечка? — бормотал он. — Должна быть аптечка. Тут всегда была чёртова аптечка…
Он был в пяти метрах от меня. В четырёх. В трёх.
Я не дышал.
— Бизон… — Миха дёрнулся на столе, попытался приподняться на локте. Не смог. Рухнул обратно, и из горла вырвался хриплый стон. — Бизон, мне… плохо… Очень плохо…
— Знаю, командир. Знаю. Ищу.
Бизон пнул очередной пустой ящик и пошёл дальше. Его шаги приближались к моему углу склада.
Голос Евы зазвучал у меня в голове. Она понимала ситуацию и говорила так, чтобы я слышал, но не отвлекался.
— У него критические повреждения интерфейса.
— Вижу, — мысленно ответил я.
— Нет, ты не понимаешь. Это не просто раны. Видишь, как он дёргается? Как скребёт пальцами по столу? Это фантомная перегрузка.
— Объясни.
— У него критические повреждения, — голос Евы стал серьёзным. — Фантомная боль. Хотя «фантомная» тут неправильное слово. Для него она абсолютно реальная.
— Объясни нормально.
— Кучер, твоё сознание сейчас не на Земле. Оно здесь, в нейроматрице аватара. Ты не управляешь телом дистанционно, как дроном. Ты в нём живёшь. Это твой мозг, твои нервы и рецепторы. Всё, что чувствует аватар, чувствуешь ты. Напрямую. Без фильтров.
Я смотрел на Миху. На его искажённое болью лицо. На пальцы, которые скребли по металлу, оставляя борозды.
— То есть он сейчас…
— Ощущает каждую сломанную кость. Каждый осколок бронепластины в лёгких. Каждый разрыв ткани. Для его сознания это не симуляция. Это происходит с ним. Здесь и сейчас.
Охренеть. Вот это подарочек. Я и без нее это знал. Но почему-то мне казалось, что боль здесь будет притуплена. А оказывается нет.
— И на кой-чёрт такая система? — спросил я вслух. — Почему нельзя было отключить болевые рецепторы? Сделать аватар нечувствительным?
— Ну ты и дремучий, Кучер, — в голосе Евы проскользнула знакомая снисходительность. — Боль это не баг, это фича. Защитная реакция организма. Она нужна, чтобы ты понимал, что с телом что-то не так.
— Я и так пойму. По дырке в животе, например.
— Не всегда. В бою адреналин глушит восприятие. Без боли ты можешь не заметить, что у тебя оторвало палец или пробило лёгкое. Будешь бегать с травмой, пока не истечёшь кровью или не сломаешь что-то критическое. Боль заставляет тебя остановиться, оценить повреждения, принять меры.
— Могли бы просто сделать, чтобы лампочка загоралась, — буркнул я. — «Внимание, конечность потеряна, остановить кровь?» — передразнил я системный голос.
— Они и сделали! — возмутилась Ева. — Только вы, люди, на лампочки внимания не обращаете. И прете пока аватар в пыль не сотрете. Оно корпорации надо? Оно корпорации не надо!
— Ладно. А если повреждения такие, что никакие меры не помогут? — я кивнул на Миху. — Как сейчас?
— Тогда нужны блокаторы. Химические или программные. Иначе болевой шок перегрузит нейроматрицу. Сознание не выдержит.
— И что тогда?
— Смерть, — Ева сказала это буднично, как прогноз погоды. — Не физическая, ментальная. Сознание схлопнется от перегрузки. Аватар останется, а оператора в нём уже не будет. А на земле, скорее всего, будет овощ.
Я смотрел на Миху сквозь щель между чаном и стеной. На его запрокинутую голову, на судорожно сжатые челюсти, на жилы, вздувшиеся на шее.
Он медленно, мучительно умирал и знал это. Каждой клеткой своего искалеченного тела знал, что время уходит.
Часть меня — та часть, которая провела тридцать лет в армии, которая вытаскивала раненых из-под огня, которая знала цену человеческой жизни — эта часть шевельнулась. Захотела выйти. Помочь. Сделать хоть что-то.
Другая часть — та, которая видела, как эти люди бросили молодого парня на корм раптору, которая знала, чем занимается эта «фактория» — эта часть сказала: «Сиди. Смотри. Жди».
Я и сидел. Смотрел. Ждал.
Бизон тем временем добрался до дальнего угла склада. Откинул крышку первого свинцового ящика. Пусто. Выругался. Второго. Нашёл там какие-то тряпки, ветошь. Отбросил.
А дальше… Его рука легла на крышку того самого контейнера.
В котором сидел троодон.
Тихо, мелкий. Ради всего святого, сиди тихо. Не шевелись. Не дыши. Притворись мёртвым, притворись пустотой, притворись кем угодно, только не выдай себя.
Бизон сдвинул крышку.
Заглянул внутрь.
Тишина.
Секунда.
Две…
Я ждал шипения. Ждал визга. Ждал, что троодон бросится на руку, вцепится зубами, полоснёт когтями. Ждал, что всё полетит к чёртовой матери.
— Пусто, — буркнул Бизон.
Не заметил? Это как так. Слепошарый, что ли? Хотя мне это и на руку.
Он захлопнул крышку и отошёл.
Я медленно выдохнул. Воздух вышел из лёгких беззвучно. Напряжение в мышцах не ушло, но острый пик спал.
Умный зверь. Или слишком напуганный, чтобы шевелиться. А может научился прятаться от тех, кто приходил раньше. От тех, кто резал его сородичей на этих столах.
— Ничего нет! — Бизон пнул ближайший ящик и заковылял обратно к столу, где лежал Миха. — Командир, тут шаром покати. Всё вынесли. Ни хрена не осталось.
Миха не ответил. Он лежал с закрытыми глазами, и только хриплое дыхание говорило о том, что он ещё жив.
— Миха? — Бизон склонился над ним. — Командир?
Веки дрогнули. Приоткрылись.
— Ищи… — прохрипел он. — Ищи… в лаборатории…
— В «кухне»? Там только чаны с дерьмом.
— В чанах… «Берсерк»… Хоть сырой… хоть просроченный… похрен… — Миха сглотнул, и я услышал влажный хлюпающий звук. — Мне нужно… заглушить боль…
Бизон смотрел на него несколько секунд. На лице мелькнуло что-то похожее на сомнение.
— Командир, эта бурда… Ты же сам говорил, что она…
— Похрен! — Миха вскинулся, и движение стоило ему стона боли. — Похрен, что я говорил! Мне… больно… Бизон… Так больно, что я сейчас сдохну! Прямо тут! И ты потащишь мою тушку один через джунгли!
Бизон помолчал.
— Понял, командир. Сейчас принесу.
Он развернулся и захромал к двери, ведущей в «кухню». Скрылся за порогом. Шаги удалялись, потом затихли.
Миха остался один.
Он лежал на столе и смотрел в потолок. Грудь поднималась и опускалась рывками, неровно. Пальцы уцелевшей руки сжимались и разжимались, скребя по металлу.
Я смотрел на него из своего укрытия.
Больно ему. Так больно, что готов колоть любую дрянь, лишь бы заглушить. Вот она, изнанка красивой жизни. Цена, которую платят те, кто думает, что Терра-Прайм — это лёгкие деньги.
Шаги вернулись. Бизон появился в дверном проёме, держа в руках грязную стеклянную банку. Литра на полтора, с металлической крышкой. Внутри плескалась мутная желтоватая жижа. Та самая, от которой воняло на весь склад.
